ПРЕДЕЛ

СКОРБИ

     В каждой книге мы прочитываем лишь то, что способны увидеть в самих себе. Вот почему так невыносимо тяжело читать собственные дневники. Через них сталкиваешься со своей неизбежностью. Ведь Я – это всегда, с самого начала некая неизбежность. С какой невыносимой ношей между ребер приходиться жить, когда осознаешь тесную взаимосвязь всех вещей. Что ты, словно бог, каждым своим действием, каждым словом и даже мыслью меняешь весь окружающий тебя мир. Можно ли смириться с мыслью об этой неизбежной и невыносимой ответственности за судьбу мира? К счастью, по земле ходит бесчисленное количество таких богов, а еще больше их уже присоединилось к большинству и, таким образом, личная ответственность каждого становится мало заметной. По крайней мере, каждым из нас. И именно в тот момент, когда мы мыслим, говорим или действуем.

     Итак, когда в шесть часов холодного ноябрьского утра луч пыли у меня над головой испугался предательского звонка будильника, я открыл глаза и понял, что проснулся в совсем другом мире. Все предметы вокруг были знакомыми, они заполняли хорошо знакомое мне пространство моей комнаты, и я был совершенно уверен, что, подойдя к окну, увижу обычный городской пейзаж, такой же, каким он был еще сутки тому назад. Но все вещи казались только своими двойниками из другого мира, все предметы и воздух между ними были словно сотканы из другой ткани. Так было потому, что предметы вообще созданы не из ткани; в неё заворачивают их на своём дне наши глаза.  

     Именно глаза. Глаза, с которыми больше никогда не встретиться. В наказание за то, что вчера я совершил самый тяжкий из всех грехов. Грех, который каждый из нас многократно совершает каждый день. Я преступил черту. Я вероломно ворвался в чужой мир, навсегда оставив в нём свой след. Но это я понял чуть позже.

     По обыкновению я подошёл к окну и отдёрнул правую штору. За окном был виден обычный городской пейзаж, такой же, каким он был ещё сутки тому назад. Солнечная пыль туманом покрывала весь видимый сверху город, а на безоблачное небо было больно смотреть. Но именно этого мне было и нужно. В пятнадцать минут седьмого каждое утро, кроме выходных, по диагонали с юга на запад небо в этом месте пересекал самолёт. Я не знал, откуда и куда он направляется. Мог лишь догадаться, что никакого отношения к местному аэропорту он не имел – он летел на максимальной высоте, которую, вылетая из него, он не успел бы еще набрать, и не смог бы ее сбавить, если бы собирался там приземлиться. Поэтому в этом самолете летели никто из ниоткуда в никуда, что делало его прекрасным выбором для моей цели. А цель моя была проста: я хотел обогнать время. Когда я довольно давно изучал теорию вероятностей, мне попалась задача, согласно которой самолет, совершающий рейсы с определенной частотой, имеет шанс потерпеть в какой-то момент катастрофу на определенном отрезке своего пути. Решение этой задачи я уже давно забыл как, собственно, и всю теорию вероятностей. Но мысль эта спала во мне до тех пор, пока мне однажды не пришлось встать в шесть утра, чтобы идти на экзамен, к которому я плохо подготовился. Моя ненависть к самому себе и желание одурачить бессмысленно потраченное мною время в тот момент перенеслись на никого, летящих в этом самолете никуда из ниоткуда. Мне захотелось, чтобы этот самолёт взорвался прямо у меня на глазах. Таким образом, я стал бы свидетелем чего-то такого значительного, что, скорее всего, никто, кроме меня, не увидел бы, потому что в такое раннее время люди обычно еще спят. А те, кто не спит, на небо не смотрят, им некогда заниматься ерундой. К тому же от этого начинают болеть и слепнуть глаза. Об этом событии лишь через несколько часов передали бы в новостях как о свершившемся факте, а в течение этих нескольких часов всё случившееся находилось бы вроде вне времени и, будучи причастным к этому событию, в некотором смысле вне времени оказался бы и я сам.

     Когда днем я общаюсь с людьми и думаю об этом, мне становится тошно от собственных мыслей; оттого, что я ежедневно целенаправленно встаю в такую рань только для того, чтобы воспользоваться несчастьем других людей в своих корыстных (и, признаться, довольно сомнительных) целях. Но, ложась спать и выставляя будильник на следующее утро, я думаю, что как раз в этой ситуации я не меняю ничьего мира, я просто могу воспользоваться неизбежностью, которая иначе может вообще пропасть даром. Таким образом, смерть этих никого приобретет хоть какой-то смысл.

     Если бы те, с кем я общаюсь днем, узнали об этой стороне моей жизни, то они всенепременно назвали бы меня циником. Или подумали бы так. Лицемеры. Разве не более преступно каждый день врываться в мой мир, пытаясь изменить его? И разве только мой?.. Они ежедневно пересекают десятки чужих путей. Но невозможно пересечь путь даже нескольких сотен никого, просто смотря на них издалека, откуда неразличимы лица.

     Я уверен, что меня за это назвали бы циником. Вообще, меня часто так и называют, не понимая, какой делают мне комплимент. Ведь похвалы всегда льстивы, а брань – искренна, поэтому мне искренне приписывают качество, которое я в себе так ценю. И я люблю нарываться на комплимент, кокетливо обнажая эту часть своей личности. Например, когда за ужином я спокойно продолжаю есть, в то время как по телевизору идет репортаж о гибели тысяч людей в результате стихийного бедствия, о захвате заложников террористами, или просто о чьей-то смерти. Ведь, разве возможно остаться живым, если осознать разом все предсмертные муки погибших и страдания оставшихся в живых их близких? Нет, у скорби есть свой предел. Тогда зачем же лицемерить? Я не верю, что слёзы окружающих меня в такие моменты людей порождены скорбью. И вообще, что это слёзы. Это слюна стервятников, которые жаждут насытиться любовью к себе, вкусив самолюбия других. В конце концов, ведь мы могли бы никогда об этом и не узнать, и наши пути не пересеклись бы. Зачем же давать мертвым вероломно менять судьбу нашего мира?

     По правде сказать, я понимал, что, скорее всего, никогда не дождусь ожидаемого. Та ненависть к себе давно умерла, а ее место заняло желание побыть немного наедине с собой, посмотреть сверху на город, где всё повторяется из разу в раз, где каждое утро снова возрождается жизнь, и ты видишь ее, но не присутствуешь в ней. Да и гоняться наперегонки со временем тоже бессмысленно – силы явно неравны. Однако в то утро меня мучило неясное чувство. Сначала это вызывало страх. Любое чувство, которому мы не можем дать имя, вызывает страх. Потом я подумал, что боюсь умереть заживо, что это чужие угрызения совести, которые обычно всегда оставляли меня, когда я вечером выставлял будильник и выключал на ночь свет у себя в комнате. Ведь если это именно они мучили меня сейчас, то значит, я навсегда разучился быть самим собой. Хорошо, что я, по крайней мере, еще был способен этого бояться!..  

     Но при более глубоком размышлении всё оказалось не так мрачно. Во всяком случае, мое Я было живо. Просто, вчера вечером я отправил послание, которое изменило чей-то мир. Но это не был никто, чей путь мне никогда не пересечь. И за это по закону, не ниспосланному Богом и не писаному людьми, я был обречен проснуться в другом мире, который был лишь двойником того, в котором я уснул. И это чувство наполнило меня до предела.

     До самого предела скорби. 

13.02.2005                   

Євген Є. Коровін